Plot synopsis

A magnificent stylization executed through the medium of silent film. The early 20th century, Blok’s poetry, the era of the first Decadence in Russia. The filmmakers clearly do not share the enthusiasm for syncretic excesses and bohemian habits, but the very aesthetic of the “unabashed Art Nouveau” is close to their hearts and well understood by them. “By the Lake” is a remarkably successful attempt to look into the essence of the phenomenon, setting aside historical and cultural stereotypes. A poor poet (perhaps Blok himself?), his ghostly lady, and a third character—whose beauty and bearing subtly evoke Dantes—are immersed by the filmmakers not in a feast of aestheticism, but in the simple and eternal reality of our sinful world. Tormented by passions, they are at times pitiful, at times beautiful in their own way, yet how insignificant are their impulses, fitting entirely into the pattern of a classic love triangle. And only the Poet’s imagination, even if spurred on by cocaine, is capable of transforming this wretchedness into a hymn to the eternal conflict between two men who have fallen in love with the same woman.
In 2005, classical composer Sergei Alexandrovich Oskolkov composed and recorded beautiful music to accompany the silent film. The composer performed live at all the film’s premiere screenings, sitting at the piano in the theater. And in the spring of 2006, a musical version of the film was released on DVD.

Selected in the following festivals or events :

- Contemporary Russian Poets and Russian or Soviet Cinema, (kinoglaz.fr), 2026

Photos, videos, texts

Стихотворение Александра Блока :

Надъ озерамъ

Съ вечернимъ озеромъ я разговоръ веду
Высокимъ ладомъ пѣсни. Въ тонкой чащѣ
Высокихъ сосенъ, съ выступовъ песчаныхъ,
Изъ-за могилъ и склеповъ, гдѣ огни
Лампадъ и сумракъ дымно-сизый —
Влюбленныя ему я пѣсни шлю.

Оно меня не видитъ — и не надо.
Какъ женщина усталая, оно
Раскинулось внизу и смотритъ въ небо,
Туманится, и даль поитъ туманомъ,
И отняло у неба весь закатъ.
Всѣ исполняютъ прихоти его:
Та лодка узкая, ласкающая гладь,
И тонкоствольный строй сосновой рощи,
И семафоръ на дальнемъ берегу,
Въ нёмъ отразившiй свой огонь зелёный
— Какъ разъ на самой розовой водѣ.
Къ нему ползёт трёхглазая змѣя
Своимъ единственнымъ стальнымъ путёмъ,
И, преждѣ свиста, озеро доноситъ
Ко мнѣ — её ползучiй, хриплый шумъ.
Я на уступѣ. Надо мной — могила
Изъ тёмнаго гранита. Подо мной —
Бѣлѣющая въ сумеркахъ дорожка.
И кто посмотритъ снизу на меня,
Тотъ испугается: такой я неподвижный,
Въ широкой шляпѣ, средь ночныхъ могилъ,
Скрестившiй руки, стройный и влюблённый въ мiръ.

Но нѣкому взглянуть. Внизу идутъ
Влюблённые другъ въ друга: нѣтъ имъ дѣла
До озера, которое внизу,
И до меня, который наверху.
Имъ нужны человѣческiе вздохи,
Мнѣ нужны вздохи сосенъ и воды.
А озеру — красавицѣ — ей нужно,
Чтобъ я, никѣмъ не видимый, запѣлъ
Высокiй гѵмнъ о томъ, какъ ясны зори,
Какъ стройны сосны, какъ вольна душа.

Прошли всѣ пары. Сумерки синѣй,
Бѣлѣй туманъ. И дѣвичьяго платья
Я вижу складки лёгкiя внизу.
Задумчиво прошла она дорожку
И одиноко сѣла на ступеньки
Могилы, не замѣтивши меня...
Я вижу лёгкiй профиль. Пусть не знаетъ,
Чтò знаю я, о чёмъ пришла мечтать
Тоскующая дѣвушка... Свѣтлѣютъ
Всѣ окна дальнихъ дачъ: тамъ — самовары,
И синiй дымъ сигаръ, и плоскiй смѣхъ...
Она пришла безъ спутниковъ сюда...
Навѣрное, навѣрное прогонитъ
Затянутаго въ китель офицера
Съ вихляющимся задомъ и ногами,
Завёрнутыми въ трубочки штановъ!
Она глядитъ какъ будто за туманы,
За озеро, за сосны, за холмы,
Куда-то такъ далёко, такъ далёко,
Куда и я не въ силахъ заглянуть...

О, нѣжная! О, тонкая! — И быстро
Ей мысленно прiискиваю имя:
Будь Аделиной! Будь Марiей! Теклой!
Да, Теклой!.. — И задумчиво глядитъ
Въ клубящiйся туманъ... Ахъ, какъ прогонитъ!..
А офицеръ ужъ близко: бѣлый китель,
Надъ нимъ усы и пуговица-носъ,
И плоскiй блинъ, приплюснутый фуражкой...
Онъ подошёлъ... онъ жмётъ ей руку!.. смотрятъ
Его глядѣлки въ ясные глаза!..
Я даже выдвинулся изъ-за склепа...
И вдругъ... протяжно чмокаетъ её,
Даётъ ей руку и ведётъ на дачу!

Я хохочу! Взбѣгаю вверхъ. Бросаю
Въ нихъ шишками, пескомъ, визжу, пляшу
Среди могил — незримый и высокiй...
Кричу: «Эй, Фёкла! Фёкла!» — И они
Испуганы, сконфужены, не знаютъ,
Откуда шишки, хохотъ и песокъ...
Онъ ускоряетъ шагъ, не забывая
Вихлять проворно задомъ, и она,
Прижавшись крѣпко къ кителю, почти
Бѣгомъ бѣжитъ за нимъ...

Эй, доброй ночи!
И, выбѣгая на крутой обрывъ,
Я отражаюсь въ озерѣ... Мы видимъ
Другъ друга: «Здравствуй!» — я кричу...
И голосомъ красавицы — лѣса
Прибрежные отвѣтствуютъ мнѣ: «Здравствуй!»
Кричу: «Прощай!» — они кричатъ: «Прощай!»
Лишь озеро молчитъ, влача туманы,
Но явственно на нёмъ отражены
И я, и всѣ союзники мои:
Ночь бѣлая, и Богъ, и твердь, и сосны...

И бѣлая задумчивая ночь
Несётъ меня домой. И вѣтеръ свищетъ
Въ горячее лицо. Вагонъ летитъ...
И въ комнатѣ моей бѣлѣетъ утро.
Оно на всёмъ: на книгахъ и столахъ,
И на постели, и на мягкомъ креслѣ:
И на письмѣ трагической актрисы:
«Я вся усталая. Я вся больная.
Цвѣты меня не радуютъ. Пишите...
Простите и сожгите этотъ бредъ...»

И томныя слова... И длинный почеркъ,
Усталый, какъ ея усталый шлейфъ...
И томностью пылающiя буквы,
Какъ яркiй камень въ чёрныхъ волосахъ.

Александръ Блокъ, 1907